October 17th, 2018

портрет

"Мы" Евгения Замятина и "1984" Дж. Оруэлла

Летом этого года я активно собирал и исследовал окаменелости. Иногда остатки морских раковин было трудно отличить от окружавшего их камня, но я постепенно научился: геометрические узоры были строго неорганического происхождения, а отклонения от геометричности, причудливые пучки и завитки, при более внимательном рассмотрении, как правило, оказывались следами живых организмов.
Этот навык вспомнился мне при чтении романа Замятина "Мы". "1984" Оруэлла я прочитал довольно давно. Часто приходилось сталкиваться в разнообразных литературоведческих комментариях со спорами о влиянии Замятина на Оруэлла - одни исследователи подтверждали наличие этого влияния (прямого или косвенного), другие указывали на то, что Оруэлл, скорее всего, Замятина не читал. Мне было интересно сравнить две антиутопии, чтобы прийти к собственным выводам. Вчера весь вечер я сидел с книгой Замятина в руках, вполуха слушая радио.
Наиболее заметными сходствами, на мой взгляд, являются общеупотребительные "романические" приёмы: наличие любовной "линии" в произведениях Оруэлла и Замятина, социальная динамика (упоминания о "Двухсотлетней войне" и "Мефи" в "Мы" и военный фон повествования у Оруэлла). Общим также является отношение автора к изображаемой действительности - "маркер" жанровой принадлежности. Мир "Благодетеля" столь же жесток, омерзителен и, как написал бы покойный о. Серафим (Роуз) , "ачеловечен", как и мир "Океании".
Однако, если Замятин пишет от лица героя - роман представляет собой дневниковые записи гражданина "Единого Государства" Д-503, то Оруэлл выстраивает диалогическое повествование, более привычное для читателя классической литературы - автор не сторонний наблюдатель, а "лицо и голос за кадром", как в "Мёртвых душах" Гоголя. Впрочем, попытка написания дневника есть и в жизни Уинстона Смита. "Мы" повествует об очень отдалённом будущем (32-й век), Оруэлл просто играет цифрами, в результате чего его антиутопическая перспектива оказывается пугающе близкой (очень многие из тех, кто жил в 1948 году, дожили до 1984-го).
Сарказм Оруэлла, по-моему, скорее имеет в своей родословной свифтовского "Гулливера", в то время как Замятин укоренён в традиции Достоевского; хотя присутствие "великого инквизитора" у Замятина и у Оруэлла - это точка наибольшего сближения орбит двух антиутопий.
А главное отличие, на мой взгляд, состоит в фазе расчеловечивания. И здесь Уинстон Смит оказывается более "прогрессивным" (в смысле, который вкладывал в это слово Константин Леонтьев), чем Д-503.
Всё-таки "Благодетель" вынужден прибегнуть к химической интеллектуальной кастрации главного героя ("Великая операция"), а также к убийству его возлюбленной - значит, "Благодетель" и его подельники страшатся пробуждения человеческого в Д-503 в большей мере, чем "великий инквизитор" О`Брайен - пробуждения человеческого в Уинстоне Смите. Для возвращения Уинстона в человеческое стадо потребовалось всего лишь несколько ручных лабораторных крыс. Никакой тебе романтики.
И ещё. "Единое Государство" - это тоталитаризм предметов, зрительных образов, в то время как "Океания" - это тоталитаризм языка. С 1920 по 1948 годы технологии расчеловечивания шагнули из эпохи физического контроля в эпоху контроля семантического или даже семиотического (хотя намёки на это были и раньше - т.н. "ликвидация безграмотности" в СССР была семиотическим экспериментом, в хоте которого "выбраковывались" нелояльные сторонники нормальнаго русскаго правописанiя и насаждались советский новояз и какография).
... Иногда, встречая в толпе лицо с безупречно правильными чертами, испытываешь неприятное чувство. Некую брезгливость, смешанную со страхом. Типаж Дориана Грея. Или Феликса Юсупова. Вот и в геометрически правильном мире "Единого Государства" невозможно жить, дышать, мыслить по-человечески.
Не зря на знаменитой синайской иконе лик Спасителя подчёркнуто асимметричен. В этом заключена великая богословская истина - Господь наш есть совершенный Бог и совершенный Человек. Но даже и совершенство человеческое не измеряется немощной геометрией рассудка.

А.П.

Минский Синод. Торжество Православия

Автор: Тюренков Михаил

Заседание Священного Синода Русской Православной Церкви, прошедшее в Минске 15 октября 2018 года, войдет в церковную историю одним из ключевых ее событий ― наравне с обретением нашей Церковью автокефалии в середине XV века. Свершилось. Историческое решение принято. Евхаристическое общение Русской Православной Церкви с Константинопольским Патриархатом (Фанаром) вынужденно разорвано. Это событие было ожидаемо с момента, когда патриарх Варфоломей, не прислушавшись к аргументам Святейшего Патриарха Кирилла, незаконно вторгся на каноническую территорию Московского Патриархата на Юго-Западной Руси (Украине). Тем не менее, некоторое время сохранялись надежды на каноническое сознание фанариотов, на их элементарное благоразумие, которое не позволило бы разрушить единство Православного мира. К сожалению, развитие ситуации пошло по наихудшему сценарию, и минувший четверг стал поистине «Черным четвергом Мирового Православия». А состоявшееся сегодня в Минске заседание Священного Синода Русской Церкви стало вынужденной реакцией на антиканоническое беззаконие, свершившееся несколько дней назад в стамбульском районе Фанар. Чистота веры или механическое единство? В Православной Церкви есть праздник, совершаемый в первое воскресенье Великого поста. В церковной традиции он именуется «Торжеством Православия» и связан с событием более чем тысячелетней давности. В 843 году от Рождества Христова святая праведная Феодора, царица Ромейского Царства (Византийской Империи), созвала Константинопольский собор, восстановивший православное иконопочитание и анафематствовавший ересь иконоборцев, принесших немало горя и страданий православным христианам того времени. Сложно сказать, насколько схожи Константинополь IX столетия и Минск XXI века. Но абсолютно идентичны деяния православных иерархов двух столь разных эпох. Как в 843 году, так и в 2018-м архиереями соборно решалась судьба Православия. И в этих словах нет пафоса: ведь события последних дней стали подлинным водоразделом, после которого, к сожалению, уже нельзя говорить о единстве Мирового Православия.
Collapse )
    портрет

    О неотвратимости возмездия

    Ведётся ли против России война?
    Да, и не мы об этом первые начали говорить.
    В результате террористического акта в Керчи пострадали граждане России?
    Пострадали.
    Отвечают ли удары возмездия за гибель своих граждан по любой стране, заподозренной в причастности, современной военной и дипломатической практике?
    Соответствуют.
    И чего мы ждём?

    Священномученик Димитрий Вознесенский

    Священномученик Димитрий Павлович Вознесенский (1855‒1918) родился в 1855 году в селе Николо-Замошье Мологского уезда Ярославской губернии. В 1877 году окончил Ярославскую духовную семинарию и был определен штатным псаломщиком в церковь родного села. Позднее был возведен в сан диакона. В 1910 году был рукоположен во священника. 16 октября 1918 года на Николо-Замошенском приходе вспыхнуло восстание против советской власти. По требованию восставших был совершен крестный ход и молебен, после которого о. Димитрий выступил с проповедью, обличавшей богоборческие планы большевиков. На следующий день прибыл карательный отряд и разогнал восставших. Колокольный звон к утренней службе был принят карателями за сигнал к сопротивлению. Во время литургии красноармеец пытался застрелить о. Димитрия через открытые Царские врата, но винтовка отказала. 17 октября 1918 года, после окончания службы, священник был арестован и расстрелян на железнодорожной станции Шестихино. «Расстреливали четверых при свете прожекторов. Когда им приказали повернуться затылком, кто-то упал, моля о пощаде, кто-то отвернулся. О. Димитрий стоял прямо, глядя на красноармейцев. После первого залпа он продолжал стоять, так как никто не решился убить его. Тогда комиссар, с бранью выхватив ружье у одного из солдатиков, сам выстрелил в священника» [из воспоминаний дочери Ольги Дмитриевны о расстреле отца]. Место упокоения отца Димитрия неизвестно. 6 октября 2006 года постановлением Священного Синода был