barjaktarevic (barjaktarevic) wrote,
barjaktarevic
barjaktarevic

80 лет назад наступила смерть старой Европы

...К полудню погода разгулялась, Чехия цвела, была весна, Еленка не могла от окна глаз оторвать. Боже, какое здесь все кроткое и милое! Еленка увидела то, чего не видела никогда раньше, пока жила здесь,— увидела край, издавна обрабатываемый и культивируемый, любимую землю Отца родины, утеху Манеса. Россия — земля-мать, Чехия — девушка. Черешни стояли в девичьей фате и смотрели из-за заборов миллионами цветочков, пчелы святого Прокопа летели к ним, яблони чешских братьев-садовников путешествовали вдоль дорог, по всей Чехии, как процессия подружек на свадьбе, тянулись цветущие сливы, а поезд напевал одну за другой все весенние школьные песенки... Ян Амос Коменский в шапочке, напоминающей букву «о», смотрел с первых спичечных коробок, купленных на родине, и зачарованный экспресс будто мчался по Бабушкиной долине, хотя мы и знаем, что туда не проложена железная дорога.
— Вот! Вот!—вскрикнула Еленка.— Митя, видишь ту красную крышу? — Она показала из окна мчащегося поезда на нехлебский деревянный дом, выглянувший из-за деревьев.— Там жила мама, когда была маленькой,— сказала она с трепетом, которого и сама не ожидала.
Прежде чем Митя сообразил, в чем дело, Нехлебы скрылись...
...Прага звучала у него (Стани) в ушах всеми своими плотинами, всеми колоколами, рассерженными шмелями моторов, плеском шагов, гулом голосов, тем самым ленным гулом, которым шумит в раковине «морское эхо...
И островками тишины (вдруг одиноко зазвенит смех, высокий, обжигающий девичий смех); в ушах Стани шуршала серая лента мостовых, и город, подгоняемый жаждой наживы и зрелищ, убыстрял свой бег и нетерпеливо переступал с ноги на ногу, ожидая свидания; в ушах Стани били пражские часы, начиная от лоретанских колокольчиков до Вышеграда и святой Людмилы и дальше, дозванйвая кукареканьем петуха на староместских башенных часах; для Стани играли в церквах трехрегистровые органы; перед ним проходили пражские фабрики, Прага металась в нем виттовой пляской машин, грохотала стройками, варила асфальт, гасила известь, месила бетон, просеивала влтавский песок, Прага пела в нем светлым сопрано над рекой, звенела детским колокольчиком красного трамвая, разносилась в нем пронзительными голосами мальчишек на Жижкове. «Пиши, Станя»,— покрикивала команда маленьких Станиславов, гоняющихся за круглым мячом, который никак не остановить. «Пиши, дружище!»
«А если я не справлюсь? — возражал Станя.— Я боюсь».
«Пустяки! — топотали в Карлине ломовые лошади гирями подкованных копыт,— не беда, только тронься с места!» И эти кони были сверхъестественной величины. Быть может, один убежал с крыши Национального театра, а другой с памятника святому Вацлаву. Они топали, как ожившие статуи, но Станя понимал каждый удар их копыт. «Разве ты не слышишь,— говорили они,— как чудесно пахнет солодом, соломенной сечкой и аммиаком? Так когда-то пахло по всей Праге. Пойди в Крч, спроси у бабушки, та еще помнит нашу славу. И твоя мать, милый юноша, еще маленькой девочкой ездила на конке и горько плакала в тот день, когда разукрашенные лентами лошадки, запряженные в зеленые, увитые цветами вагоны, проехали на прощанье в последний раз по городу...
Тихо Браге пришел со своим секстантом наблюдать за небесным сводом из Штефаниковой обсерватории. Станислав совсем не удивился этому, околдованный июньским вечером. В сырой, свежескошенной траве благоухали розы, на небе цвета индиго стояла звезда. Двое влюбленных, прижавшись друг к другу так крепко, что у Стани занялся дух, шли спиной к нему вниз к реке. Он не видел лица женщины, но по боли в сердце узнал Власту и хотел догнать ее. Тут у него над головой повернулся купол обсерватории, и в щель, напомнившую бойницу, на Прагу, как пушечное жерло, нацелился объектив телескопа, установленного на петршинской скале. Человек с золотым носом поднялся по приставной лестнице, Станя следом за ним приложился к окуляру: луч месяца, ударившись о шпиль Тынского храма, зазвенел металлом, и сердце Иржи Подебрадского, погребенное под главным алтарем, начало биться — Станислав так хорошо все это видел издали. Чернели Град и собор, по небу плыла луна, ребенок в бледно-фиолетовом челноке засмеялся и протянул ручки к апельсинам. По небу плыла луна, на Страговском стадионе атлет метал диск, несметные толпы пражских юношей с восторгом смотре ли на него. Вдруг между ними протиснулся продавец, воздушных шаров и протянул палец вверх, показывая, что улетел шарик. Кондитерша в чепце взвешивала муку, медная чаша выскользнула у нее из рук, и Прага вздрогнула во сне. Полная луна спряталась в облако, домовладелец сел на постели, черная рука тянулась к его часам на ночном столике. Поперек луны раскинулось прозрачное облако, молодая девушка примеряла миртовый венок перед бледно-зеленым, как вода, зеркалом, луна таяла, по синей Влтаве плыла пасхальная льдина, причастие в отроческой церквушке святого Георгия засветилось, и его окружило сияние, сияние... «А главное — сияние»,— сказал Тихо Браге голосом Стани, и Станислав проснулся в неизъяснимом блаженстве...

Мария Пуйманова. Люди на перепутье. Игра с огнём. М. Правда. 1981. С. 574 и др.

И народ был принесён в жертву ради "европейской стабильности". Распят на кресте Лидице.
Tags: Чешская Голгофа, средний европеец как орудие разрушения
Subscribe

  • 29 июля 1938 г.

    Белградская пресса сообщала о "Годе Св. Владимира" у "београдских Руса".

  • Идея "Отечества" в средневековой Руси

    Что общего у св. Петра Муромского и св. Александра Невского, кроме отдалённого родства (первый принадлежал к Черниговским Рюриковичам, второй - к…

  • Генеалогические пересечения

    У св. Петра Муромского (Давыда), св. Александра Невского, Елизаветы Тюрингенской и св. Димитрия Донского был общий предок - св. Георгий-Ярослав…

Comments for this post were disabled by the author