barjaktarevic (barjaktarevic) wrote,
barjaktarevic
barjaktarevic

Блаженная тревожность.

В истории человеческого духа есть два состояния, похожие по форме (внешним проявлениям), но противоположные по сути, по внутреннему содержанию. Первое состояние – сродни удовольствию после сытного обеда: веселись, душа, всё у тебя правильно, ты семимильными шагами идёшь к абсолютной правоте, а те несчастные, что пытаются тебе возражать – просто глупцы или злодеи, подкупленные врагами! Второе состояние – плод «гефсиманского» борения человека, подлинное безстрастие, когда, после огненных сомнений, после жестокой битвы внутри души и вокруг неё наконец найден тот единственный «путь к очевидности», идя по которому - не испугаешься и собственной Голгофы. И первое – вроде бы покой, и второе – спокойствие, но как же они не похожи друг на друга!
А что между ними? Блаженная, очищающая тревожность: «Что-то со мной не так, как следовало бы быть, не тому я служу, а если и Тому, Кому нужно служить для моего спасения – то с недостойно малой степенью «веры и верности», предпочитая: своё ложное – чужой правде, подбадривание толпы – одинокому голосу пророка, материальное процветание за счёт отказа от убеждений - стойкой бедности, экономию умственных и этических усилий – тщательности в разборе душевных состояний…».
То, что тревожит и не даёт успокоиться – от Бога, об этом догадывался ещё Сократ с его «даймонием». Мы, славяне, называем это явление совестью.
В русской литературе XIX века было два магистральных пути, по которым должна была шествовать душа, ищущая очевидности и подгоняемая укорами совести. Один путь – Фёдора Достоевского, другой путь – Льва Толстого. Но вот в чём дело: путь – то к очевидности, на самом деле, один. Другой ведёт в бездну. Толстовский путь опасен тем, что на нём можно слишком рано успокоиться. Духовный, точнее, этический гедонизм толстовства – тема, довольно подробно разработанная, в частности, И.А. Ильиным.
Достоевский не даёт успокаиваться никогда. И в этом – его правда и сила.
Есть на его пути соблазн отвержения мироздания, соблазн отчаяния, когда душа уже не выносит постоянного колебания между «да» и «нет». Но соблазн этот преодолим легче, чем соблазн раннего (а потому – ложного) нахождения душевного покоя. Человек, видящий себя во рву, наполненном скорпионами, легче отзывается на предложение помощи, чем человек, находящийся в том же самом рву, но созерцающий себя, в некоем полусне, на лужайке в тени яблоневой рощи.
В эти дни, когда отмечается столетие со дня рождения Александра Исаевича Солженицына, соблазны, о которых я говорил выше, действуют удивительно явственно. При этом неважно, к какому «политическому лагерю» относятся выразители того или иного мнения: во-первых, в России сейчас только две партии – партия Бытия и партия небытия; во-вторых, сам Солженицын настолько крупная фигура, что давно перерос партийные плетни и завалинки. Итак, мы видим сторонников внешней успокоенности, которым, в силу стремления к экономии времени и умственных усилий, для определения отношения к Александру Исаевичу достаточно заглянуть в, соответственно, либеральные или социалистические «святцы» и бухнуть в соответствующие колокола – набатно-осуждающие или мелодично-похвальные. Для первых (леваков) не существует «России в обвале», для вторых (либералов) – неудобны и ни к чему не пристраиваются рассуждения Солженицына о еврействе и местном самоуправлении. Гораздо легче отсечь всё отвлекающее внимание и совесть и получить идола (или анти-идола) – чтобы одни (леваки) успокоились в своей чёрной ненависти к писателю, а вторые (либералы) – в осознании своей правоты относительно приоритета прав человека над правами народа и государства – «сам Солженицын с нами!».
Неправы обе стороны.
Конечно, для тех, кто не считает тысячелетнюю историю России самостоятельной ценностью, кто предпочитает думать, будто Россия жила только в облике СССР, а всё, что было до 1917 года – предыстория, для тех, кто видит в революции наивысшую точку развития русской народности – Солженицын никогда не будет «своим». Но и они никогда не будут «своими» для страны, в которой живут. Спадают ветхие покровы, и мы читаем «Никольская» и «Богоявленская» там, где недавно ещё торчали «Урицкие» и «Володарские». Невозможно семьюдесятью годами перечеркнуть тысячу ( и это – только письменная история, а «народу годов не сочтёшь», как говаривал Аксаков).
Но никогда полностью не будет своим Солженицын и для либералов. Он видел поколение либералов 1991-1996 гг. («Голосуй или проиграешь!») и не чувствовал к ним ничего, кроме отвращения.
Итак, сотворение из Солженицына идола или анти-идола – одинаково душевредно и ложно. Промахиваются в критике, промахиваются и в похвале.
Да, в душевном строе нашего выдающегося писателя были светлые и тёмные стороны. И, поскольку он получил от Бога великий талант в словесности, эти светлые и тёмные стороны звучали и звучат у Солженицына ярче, чем у других, такого таланта не получивших. В чём-то он был удивительно прозорлив (раскусил, если правильно помню, довольно быстро пройдоху Горбачёва), в чём-то – скорбно слеп (не принял подвига Свв. Царственных Мучеников, не понял подвига защитников Приднестровья). Меня всегда мучил вопрос – какой путь Солженицыну был ближе: путь Толстого или путь Достоевского? Сам Солженицын и литературные критики как будто указывают на Толстого. Это соответствует моему внутреннему убеждению, сложившемуся уже после смерти Александра Исаевича.
Мне ближе – путь Достоевского. Но глубинный ропот, прорывавшийся на страницы, особенно в «Матрёнином дворе», ропот земли-кормилицы, лишённой хозяина, отголоском слышится и у Достоевского – в мучительных метаниях Алёши. Этот ропот, преображённый в блаженную тревожность, находит себе брата в душе, жаждущей Пастыря. «Я не был полон Тобой, и потому был в тягость себе» (Св. Августин). И там, у ног Пастыря, мятущаяся русская душа XX века, овча горохищное, находит подлинную свободу. И там, у ног Пастыря, разрешатся все наши сомнения – и самого Солженицына, и о нём. Там, у ног Пастыря, только «да, да» и «нет, нет», там нет места идолопоклонству и сытой успокоенности. Там покой другой – вечный. И всё, что в русской литературе способствует блаженной тревожности на пути к Пастырю (не сбиться бы с пути!) – есть сокровище неветшающее.

А.П.
Tags: НРТ
Subscribe

Comments for this post were disabled by the author